Підписатись
Відписатись

 

О критериях достоверности терапевтического знания.

С.Светашев

Днепропетровский Национальный университет

    Знание - то, благодаря чему человек может действовать эффективнее. Поэтому то, что будет признано в качестве 'знания', зависит от того, как понимается сознание, человек (фактически, за пониманием перечисленного всегда стоит некоторая антропология) и человеческая эффективность. Как же понимались они в ХХ веке, когда и родилась сегодняшняя психотерапия? Следует подчеркнуть: 'предмет' родился одновременно с 'методом'; тот тип человека, который только и может быть клиентом психотерапевта, появился где-то в одно время с первыми работами Фрейда, то есть на рубеже ХIХ и ХХ веков - соответственно, в конце 18 века Зигмунду Фрейду было бы нечего делать. Психотерапия помогает именно человеку нашего времени, которое возможно отсчитывать с начала ХХ века. Что же это за человек?     

Негативным образом он может быть описан как человек, сначала 'выпавший' из мифологического мироощущения, затем утративший способность естественной религиозной веры и, наконец, не удерживаемый более рамками традиций. Говоря же позитивно, человек Нового времени - человек, верящий в рациональность. К.Ясперс так передавал суть этого 'научного суеверия ХХ века': 1) все можно знать точно; 2) это точное знание уже сейчас имеется у кого-то <20>.     

Свои надежды на рационально организованную жизнь человек нашего времени сформировал, имея в качестве ориентира критерии, по которым была до второй трети ХХ века организовано естествознание. Критерием научности в естествознании двух прошедших столетий, до 30-х годов ХХ века, были рациональность и аргументированность высказываний. Знанием считалось то, что позволяет 1) повторять полученный результат (критерий 'повторимости') и 2) предсказывать результат наперед (критерий 'предсказуемости'). Вот эти ориентиры - все более, кстати, сдавая позиции в самих естественных науках, где была довольно быстро выявлена уязвимость идеи верификации - оказались как бы 'каркасом' массового сознания, и остаются таким каркасом до сих пор. ХХ век в лице Карла Поппера с его критическим рационализмом добавил к этому разве что идею фальсификации <8>: проверять научную гипотезу - это значит пробовать доказать истинность противоположного утверждения. По настоянию Поппера, ученые должны 1) стремиться к тому, чтобы их утверждения о мире структурировались бы таким образом, какой позволяет фальсификацию; 2) точно установить, какие наблюдения способны 'перечеркнуть' гипотезу; 3) искать такие наблюдения.    

 Итак, коротко возможно сказать, что современное сознание, обладатели которого и есть потенциальные получатели психотерапевтической помощи - это сознание людей, которые верят в возможность рационального поведения и в возможность знания, делающего такое поведение успешным. Достоверно то знание об окружающем мире, благодаря которому ясно, что мне делать, ясно - как, и удается достигать намеченного.     

Известная максима психотерапии гласит: все во внутреннем мире человека, что воспринимается им самим как мешающее, может быть изменено. Психотерапия способна в принципе помочь каждому человеку, во всяком его внутреннем неблагополучии и неудовлетворенности - мы, конечно, оставляем тут в стороне вопрос о том, всякий ли человек хочет и может получить такую поддержку. Но, в таком случае, всех наших действительных и возможных клиентов объединяет только названная характеристика, которую можно назвать мечтой о рациональности. А если все такие люди пытаются опираться на себя, на свой разум, на свою рациональность, на свою способность видеть вещи 'объективно', если некоторые из них терпят в этом выразительную неудачу и приходят к психотерапевту - то сама психотерапия непременно должна опираться на возможности или механизмы, находящиеся где-то вне описанного круга идей. Если типичный способ относится к себе и миру среди членов общества таков, то сама терапия - и методологически, и мировоззренчески - должна быть вне этого. Просто чтобы быть способной помочь. Далее будет показано, какая 'твердая точка опоры' для мышления существует вне очерченного круга идей , как на нее опирается в своей практике конкретный психотерапевт, независимо от психотерапевтического метода, которого он придерживается, как в этом участвует 'терапевтическое знание', и что из этого следует для понимания того, по каким критериям нам следует оценивать достоверность знания в психотерапии.     

Коротко идею, которая будет обоснована далее, можно передать так. Клиента, потерпевшего неудачу в попытке опереться на свою рациональность, в попытке опереться на себя, психотерапевт поддерживает благодаря своей, особым образом, по совершенно особой 'формуле', организованной присоединенности к другим. Сам метод есть найденная его создателем, и более глубоко разработанная последователями, форма создания такой сопряженности сознаний разных представителей одной конфессии. Точнее - сопряжения, постоянно длящейся - в профессиональном взаимодействии, в непосредственном личном общении и в общении, опосредованном текстами - процедуры устанавливания и переустанавливания связей между людьми.     

Любой конкретный метод психотерапии (по крайней мере, психодинамической) тогда и есть форма, в которой коммуникация между отдельными экзистенциями (о чем как о фундаментальной возможности человеческого существования говорил К.Ясперс <20> ) становится возможной, может реально происходить, - а вне такой формы эта мысль Ясперса остается лишь простым пожеланием.  

К прозвучавшей идее об особом характере и смысле профессионального терапевтического сообщества в сравнении с подобными сообществами других наук, об особом способе включенности отдельного терапевта в него возможно подойти и другим способом. Пришедший к терапевту клиент ригиден - чтобы помочь ему, терапевт должен сам быть иным. А иное по отношению к ригидности - это открытость новому опыту, в том числе и к опыту других людей. Значит, терапевтичность - это во многом открытость, в том числе ко мнению коллег. И эта линия рассуждения обращает, в нашем стремлении выявить критерии достоверности терапевтического знания, наше внимание в сторону специфики профессионального психотерапевтического сообщества.

Или: обратившийся к терапевту человек находит неприемлемой, невыносимой окружающую его обстановку, свою социальную ситуацию в какой-то существенной ее части. В результате успешной терапии он должен обнаружить в своем окружении массу неиспользованных им ранее, ценных для него возможностей. Следовательно, для самого терапевта его профессиональное окружение должно служить постоянным источником новых возможностей - иначе как этому научится клиент?    

Итак, в ситуации опоры клиентского сознания на саморефлексивное 'Я', сознание терапевта должно иметь опору где-то в другом 'месте'. Иным, по отношению к опоре на собственную рациональность, является опора на нечто находящееся вне человека - локализованное, как можно думать, где-то в поле межличностного взаимодействия. Таково, прежде всего, само пространство терапевтической ситуации; а кроме него - пространство внутриконфессионального взаимодействия и общения. Терапевт может помочь другому человеку не благодаря большей, чем у обратившегося к нему клиента, рациональности, не благодаря способности энергичней объективировать аспекты действительности, превращая их в цели своего анализа и воздействия - а благодаря своей большей опоре на совокупность межличностных связей. Выделенная нами альтернатива, т.о., такова: стремление быть эффективным за счет объективирующего противопоставления своего 'Я', понимаемого прежде всего как мышление, всему окружающему - или достижение эффективности за счет более тесного 'подключения' ко всему, что есть 'внешнее' относительно 'Я', будь то собственный внутренний опыт в его полноте, или опыт других людей.    

Но тогда само 'знание' в терапевтическом познании и практике с необходимостью должно отличаться от того, что имеется в виду под 'знанием' современным обыденным мышлением (включая сюда и естественнонаучное; производность научного мышления по отношению к обыденному многократно показана в литературе). Ведь в этом последнем случае 'знание' есть итог такого объективирующего противопоставления 'Я' и предмета изучения, противопоставление и осуществляется ради такого итога. Объективирующие познавательные действия есть средство, в том числе - получения знания, они имеют результат после себя. Если терапевтическое мышление стремится не противопоставить себя возможно более радикальным образом всему окружающему, как совокупности объектов, а восстановить со всем окружающим возможно более полный контакт, то у такого процесса нет результата в том смысле, чтобы нечто искомое стало возможным после завершения этого процесса, в его итоге. Этот процесс не есть средство для чего либо, что становится возможным после; он не приводит ни к чему искомому - искомое скорее возникает одновременно с ним, как его сторона, или же как бы 'отслаивается' от него, и продолжает существовать 'рядом', в то же время. Это искомое - большая человеческая эффективность клиента, или его большая удовлетворенность собственным существованием или, как описывал это Карл Роджерс, превращение, в человеческом восприятии, мира вокруг из 'черно-белого' в 'цветной'<11>.Итак, научное знание в устоявшемся смысле этого слова возникает после полного завершения, скажем, физического эксперимента, включая сюда и все перепроверки полученных результатов. До этого самого последнего момента знания еще нет, есть только предположения. Оно возникает как бы скачком, это новое качество. Новое понимание клиентом себя и мира не возникает скачком после последней сессии, по завершению психотерапии. (По крайней мере, в психодинамически ориентированных подходах). Скорее оно, как некоторое новое и более полное видение действительности, знание о ней, разворачивается последовательно, от сессии к сессии. Конечно, в этом последовательном продвижении есть место инсайтам (как и возвратам несколько 'назад', к более ригидному мироощущению), но основным в том, что мы могли бы назвать знанием в психотерапии, является, наверное, то, что оно есть не столько итог происходящего, сколько его сторона.     

Уже сказано, что критерии достоверности знания определяются тем, что под знанием понимать. И мы можем думать теперь, что критерии достоверности терапевтического знания с необходимостью иные, чем критерии достоверности обыденного знания, или знания естественных наук. Поскольку знания в терапии существуют - вместе с терапевтическим познанием - как сторона терапевтического взаимодействия, а не как его итог, то критерии достоверности знания должны быть целиком определены этим, обнаруженным нами сейчас, обстоятельством. Собственно говоря, остается думать, что искомые критерии достоверности должны быть направлены на выявление того, существует ли то, что предъявляется как знание, в качестве стороны межличностного взаимодействия, имеющего терапевтический эффект. А о наличии такого эффекта можно говорить, если одновременно с углублением и обогащением этого взаимодействия внутри терапевтической ситуации углубляется и контакт клиента с его повседневным окружением. Конечно, в этом случае интересующие нас критерии достоверности терапевтического знания есть в то же самое время и средство оценки того, являются ли определенные воззрения конкретного терапевта, т.е. знание, также стороной взаимодействия психотерапевта со своим профессиональным сообществом. Терапевтическое знание, являясь стороной углубляющегося контакта терапевта и клиента, и возникая 'по ходу' улучшающегося взаимодействия клиента со своим 'жизненным миром', должно быть при этом и стороной нарастания восприимчивости терапевта к опыту своих коллег, то есть некоторого углубления диалога с представителями своей профессии. Критерии достоверности терапевтического знания, как можно теперь думать, есть критерии оценки наличия - вокруг знания, рядом с ним - этого триединого контекста. И это специфично именно для психотерапии. В этом решающем отношении психотерапевтическое мышление радикально отлично от клиентского. Исходным стремлением того, кому приходится обращаться за психотерапевтической помощью, являлось - рационально, автономно, объективно ориентироваться в мире; и он, в итоге, уже не может поддержать даже себя.Психотерапевт, в своей нарастающей открытости миру, оказывается - в качестве стороны такой открытости - способным поддержать другого человека.     

Выявленный нами специфический смысл знания в психотерапии находит свое проявление и в форме, каким это знание передается. Представитель и естественных,и точных наук получает свои исходные знания (при обучении), прежде всего, в виде лекций - а полученные знания должны сделать возможным нечто качественно иное - эксперимент. Обучение психотерапии, опять же независимо от направления (метода), происходит через получение прежде всего личного, клиентского опыта - теоретические знания, сколь ни были бы они обширны, непременно накладываются уже на это, или 'встраиваются' в этот процесс. Ситуация после окончания обучения в психотерапии, в отличие от других наук, не отличается столь уж радикально от времени обучения. Человек, заканчивающий обучение, как правило уже практикует; а для закончивших обучение по-прежнему важна возможность получения личного опыта. Разницу между этими двумя вариантами можно обозначить лучше, если представить себе, что студенту-физику, в качестве составной части его подготовки, предложено побыть не экспериментатором, а материалом для эксперимента.     

Т.е., возможно сказать, что сам опыт существования психотерапевтических институций, опыт подготовки психотерапевтов (начиная с объединившейся сто лет назад вокруг З.Фрейда группы) постепенно привел к тому, что и в ходе обучения знание делается стороной процесса (см.., например, <9>) - прежде всего, процесса увеличения личностной открытости, восприимчивости к собственным и чужим импульсам. Т.е, знание в психотерапии, если оно и не возникло как сторона нарастающей личностной открытости обоих участников конкретной терапевтической ситуации, а получено извне, скажем - из книг - становится действительно знанием только в случае, если оно становится стороной такого процесса! Знание тут - как бы 'вставное звено'. Собственно, то, что содержится в посвященной проблемам психотерапии литературе, есть тогда некоторая возможность знания, и способность прочитавшего соответствующую книгу ее пересказать может быть как раз таки выражением того, что эта возможность оказалась утраченной .     

Мы обнаружили важное соответствие между тем, каким должно быть терапевтическое знание, чтобы его наличие приводило к более эффективной помощи конкретным людям - и тем, в какой форме теоретическое знание реально включено в процесс подготовки психотерапевтов, как этот процесс сегодня выглядит во всех без исключения психодинамически ориентированных психотерапевтических школах. Но тогда будет обоснованным приглядеться, в дальнейшем прояснении вопроса о критериях достоверности терапевтического знания, и к другим сторонам самого опыта функционирования психотерапии как исторически сложившегося социального института. Этот опыт ста лет психотерапии на сегодня достаточно отрефлексирован (см., например, <2>). Самопонимание психотерапией, как социальным институтом современного общества, себя широко отражено в современной (преимущественно европейской) профессиональной литературе .     

Для того, чтобы подойти к вопросу о критериях достоверности психотерапевтического знания с этой новой стороны, надо восстановить вокруг данного вопроса контекст, в котором он существует в психотерапии. Этот контекст составляют более общие вопросы о том, что такое сама психотерапия - каков ее предмет и метод? На чем основано ее стремление быть признанной в качестве отдельной науки? Еще один вопрос: что является действующим началом в психотерапии?     

Чем же подкрепляют утверждение о самостоятельности и независимости психотерапии среди других профессий, занятий и ремесел сегодняшние европейские теоретики этой области человеческой деятельности ? Как они предлагают различать 'психотерапию - новую науку о человеке' среди привычных наук?     

Тут могут быть выделены следующие оппозиции.     

1) Цель других наук - поиск истины в отношении объекта исследования. Цель психотерапии - увеличение возможности человека действовать в социуме.    

 2) Метод давно известных наук - ведущее к объективному рассмотрению обобщение и абстрагирование, т.е. отвлечение от несущественного в объекте ради того, что признается определяющим. 'Урезая' предмет до объекта, действующий в декартовской познавательной парадигме исследователь соответственно 'урезает' в своем самопонимании себя самого - да только лишь мышления, до декартовского cogito. В отличие от этого, метод психотерапии состоит в стремлении подойти к предмету внимания во всей его полноте - а это для психотерапевта человек, в восстановлении утраченной полноты восприятия и, в том числе - восприятия терапевтом себя. Объективирующему методу естественных наук в качестве метода психотерапии может быть противопоставлено герменевтическое истолкование,продвигающее к полноте контакта, восприятия, отношения.     

3) В качестве предметной области, составляющей специфический интерес психотерапии, называется область пропозициональных отношений человека. Это область его намерений, его направленность и предрасположенность к действию. Если природные науки, включая и медицину, и психологию, занимаются или тем,что есть объект, или тем, что он делает, как проявляет себя - то психотерапию интересует, что человек намерен делать. И не случайно тут сначала прозвучало 'объект', а затем - 'человек'.О намерении можно только спросить, и спросить у человека, признавая его в качестве равноправного субъекта происходящего взаимодействия. Это означает, что направленная на пропозициональность психотерапия этим самым рассматривает предмет своего внимания - человека - как обладающего способностью нечто выразить, объяснить. Психотерапия тем самым опирается в том числе на субъектность клиента. Ставящие своей задачей накопление объективного знания науки выстроены в опоре на субъектность исследователя.     

Интересным для данного рассмотрения документом, во многом положенным в основу институализации всего ЕАП, является швейцарская 'Хартия об образовании в психотерапии' (см. об этом <2>). Согласно этой Хартии, непосредственным предметом исследования в психотерапии является 1) человек (особенно его душевная жизнь, как она раскрывается для терапевта-исследователя в психотерапевтическом процессе), 2) интеракции между терапевтом и клиентом 3) методы психотерапевтической работы. Подчеркивается, что 'психотерапия - это дисциплина, которая стремится смягчить внутренне причиненные или сбереженные жизненные проблемы, преимущественно языковыми средствами' - Эми Ван Дойрцен-Смит и Дэвид Смит <3>.     

Наконец, ключевым моментом психотерапии называют 'терапевтическую ситуацию', разворачивающуюся между терапевтом и его клиентом и составленную переживанием в его связанности с познанием, осуществляемым как клиентом, так и терапевтом в терапевтическом процессе.     Еще одним выражением процессов осознания современной психотерапией в 90-х годах прошедшего века себя в качестве единой, несмотря на сохраняющиеся межконфессиональные различия, области человеческой деятельности, является австрийский государственный 'Закон о психотерапии' (1990г.). Особый характер связанности науки и практики в психотерапии этот 'Закон о психотерапии' передает выражением 'научно-терапевтические методы'. В этом же документе подчеркивается, что психотерапевт должен исполнять свои обязанности лично и непосредственно, при этом в сотрудничестве с представителями своей или другой науки.     

Какая же единая реальность стоит за всеми приведенными определениями? Возможность расширения человеком своих взаимодействий с окружением в качестве цели терапии; герменевтически осуществляемое восстановление полноты восприятия окружающего, предметов своего интереса в качестве метода психотерапии; представляемая самим клиентом его пропозициональность в качестве предметной области психотерапии; присутствие исследования в психотерапии в качестве неотъемлемой стороны терапевтической ситуации; настояние на необходимости непосредственного контакта психотерапевта с клиентом - и, при этом же, работы психотерапевта в контакте с представителями других наук; наконец, указание на преимущественно языковый характер средств терапевтического воздействия - как возможно все перечисленное? Все это вновь отсылает нас к идее особого характера связи между пониманием терапевтом клиента и пониманием терапевтом себя и, одновременно, особой значимости взаимообмена между этим конкретным психотерапевтом и окружающим его профессиональным сообществом, как определяющих для психотерапии.     

Все перечисленное сводимо к восстановлению вокруг явления или процесса полноты контекста, внутри которого это явление или этот процесс могут полноценно существовать - и внутри которого сами они меняются, принимая, собственно говоря, впервые свое настоящее обличие. Но если, как мы видим, психотерапия определяется как неразрывное взаимодействие друг с другом и параллельное разворачивание нескольких названных планов человеческого существования - то знание в психотерапии никак не может быть объективирующим, то есть отделяющим объект от его окружения, знанием естественных наук! Знание предстает здесь как одна из сторон этой многоплановости. Именно поэтому в приведенном определении говорилось о 'научно-терапевтических методах'.Понимание того, что познание в психотерапии есть сторона терапевтического процесса (этой стороны не может не быть в терепевтическом процессе - иначе терапия не состоится, но эту сторону нельзя и изъять из процесса, превратив ее в исследование психотерапевтической ситуации 'со стороны', не получив в результате не приложимых ни к чему артефактов) есть, как можно утверждать, главнейший итог 100-летного осмысления психотерапией себя. Достоверность терапевтического знания определяется, в таком случае, во первых тем, является ли это знание стороной терапевтической ситуации, и, во вторых, является ли оно стороной углубляющейся терапевтической ситуации. Мы обнаруживаем, что представления о сущности терапевтического знания, которые, рассуждая логически, терапия должна иметь, чтобы иметь точку опору где-вне стереотипов массового сознания, и взгляд на знание в психотерапии, к которому терапия (в понимании ее сторонниками ЕАП - а у этой линии в современной психотерапии есть и активные противники) пришла в ходе ста лет своей истории - очень сходны. Мы отграничим эти представления от критериев достоверности знания, принятых в науках естественно-научного цикла, если составим сводную таблицу. Цифрами 1,2,3 в левой колонке обозначены критерии достоверности знания для 'природных', наук, разделяемые и обыденным сознанием человека нашего времени. Альтернативные пункты 1,2,3 правой колонки были выявлены нами выше и коротко могут быть описаны как требование контекстуальности знания, открытости его для изменения и для диалога с иными, в том числе и альтернативными, позициями.

Критерии достоверности е/н знания Критерии достоверности психотерапевтического знания
1.Достворно то знание, которое позволяет повторно получить один и тот же результат; 2.Достоверно то знание, которое позволяет предсказать ход эксперимента; 3. Достоверно то знание, в отношении которого нельзя доказать истинность противоположного утверждения. 1.Знание должно повышать открытость новому; 2.Знание должно служить расширению видения контекста, в котором существует явление; 3.Знание должно повышать Восприимчивость к альтернативным позициям.

    При рассмотрении критериев достоверности знания, принятых для 'природных' наук, можно обнаружить, что все эти критерии опираются на временные отношения - на идею причинноследственной связи того, что есть, с тем, что будет. Достоверное знание в этом случае - это знание, расширяющее временную перспективу, связывающее 'сейчас' с более далеким прошлым (отвечая на вопрос 'почему это так?') и с более отсроченным будущим ('что будет дальше, если это так?').Не исключение тут и третий пункт: он, хотя и не содержит в себе идею выстраивания временной последовательности, но состоит в отрицании многомерности настоящего момента, создающей возможность множественности толкований, а значит, 'работает' на обратную по отношению к симмультанности идею. Критерии достоверности психотерапевтического знания опираются на контекст, окружающий исследователя сейчас . Знание - то, что расширяет понимание многообразия связей, в которые я включен сейчас. Достоверно то, что я знаю в связи с другим моим знанием и в контакте с другими людьми.     

Рассматривая получившееся сопоставление (таблицу), возможно увидеть, что критерии достоверности Е/н. знания о внешних предметах производны по отношению к критериям достоверности - для субъекта - представлений о собственном душевном благополучии. До знаменитого декартовского cogito все же есть нечто: для того, чтобы субъект мышления мог взять это мышление в качестве отправной точки суждений о мире, он должен доверять собственным интеллектуальным выкладкам и происходящему с собой. Он должен по крайней мере быть уверен, что он не безумен. Мы обнаруживаем весьма существенную вещь: ведущая свое начало от Декарта объективирующая парадигма познания внешних по отношению к познающему субъекту предметов в естественных науках выстроена по модели определяемого здравым смыслом самоконтроля человека в отношении собственного мышления. Под декартовской системой координат обнаруживается 'психиатрическая' : реально 'до' мышления существует не Бог, как представилось это Рене Декарту, а критерии не-безумности. Получившиеся таким образом, понимаемые как исходные по отношению к разделяемым всем естественнонаучным сообществом формулировки критериев достоверности познания мира вне нас добавлены в соответствующие графы левой колонки после подзаголовков 'Соответствующий опыт интроспекции'.  

Но тогда мы можем считать, что интересующие нас формулировки критериев достоверности терапевтического знания, рядоположные взятым нами в качестве исходного пункта рассуждения е/н критериям, также опираются на некоторый опыт интроспекции. При этом - опыт, сопоставимый с только что выявленным нами, и при этом - альтернативный ему. Т.е., у нас возникает возможность пошагового сравнения формулировок в каждой из горизонталей, заполненных двумя определениями критериев и двумя описаниями соответствующего опыта интроспекции, и возможность 'выверять' смысловую 'дистанцию' между формулировкой критериев достоверности терапевтического знания и описанием соответствующего опыта интроспекции по аналогии с 'взаиморасположением' соответствующих строк левой колонки. Это, по сути, герменевтическая процедура поочередного уточнения 'целого' нашей таблицы и составляющих ее частей позволяет выявить суть того интроспективного, внутриличностного опыта, который мог бы послужить имеющейся у каждого члена терапевтического научного сообщества чувственной основой того понимания критериев достоверности знания, которые разделялись бы членами этого сообщества.    

Рассмотрение теперь уже двух, находящихся на оном уровне, колонок, составленных каждая определением критериев и описанием соответствующего опыта позволяет предположить, что в каждом случае может быть названо свойство психики, лежащее как бы 'под' соответствующим опытом интроспекции, и делающее, собственно, такой опыт возможным. Мы получаем возможность выделить новый подпункт в каждом из шести блоков нашей таблицы - это 'Используемое свойство психики', а уже описанная процедура сопоставления смысла частей нашего расширившегося целого позволяет выявить содержание соответствующих рубрик и уточнить формулировки.    

Герменевтическая процедура понимания, однако, предполагает, что от уточнения смысла частей возможно перейти к уточнению смысла целого. В данном случае речь идет о смысле всей правой колонки, смысле искомого понимания достоверности психотерапевтического знания. Становится очевидным, что само понятие 'критериев' соответствует только лишь пунктам левой колонки. Действительно, левая колонка - продукт деятельности декартовского 'отграничивающего', критериального мышления - и, естественно, 'знание' от того, что не является знанием, должно тут отграничиваться критериально. Содержимое же правой колонки должно быть озаглавлено тогда не

'Критерии', а 'Рамочные условия' терапевтического знания; соответственно должны быть уточнены и формулировки пунктов.     Теперь возможно говорить и о смысле двух получившихся колонок в целом - восстанавливая скрытый до сих пор контекст, в котором существует это знание для нас. Уже исходно было сказано, что в философском отношении левая колонка описывает декартовскую парадигму познания. Исходным для любого действия, втом числе и мыслительного, для субъекта тут является опыт 'Я'. Правая колонка в философском отношении отсылает нас к феноменологии Э.Гуссерля,фундаментальной онтологии М.Хайдеггера, экзистенциализму Ж.-П.Сартра и герменевтике Х.-Г.Гадамера. Отправная точка любого действия тут - чувство связанности с другими, интенциональности или понимания ('связанность с' или 'направленность на').     

Соответствующая оппозиция может быть выявлена и в вопросе отношения ко времени. Для всех трех блоков левой колонки, очевидно, определяющей является идея того,что будущее важнее настоящего. Не составляет труда увидеть, что это - религиозная идея. Идея времени тут - это идея движения к концу, т.е. идея эсхатологии. И мы обнаруживаем исходный элемент всей системы. Этот элемент - идея Бога, как это и было у Декарта. Правая колонка вся лежит в рамках фундаментальной идеи, которую возможно передать,например, так: 'Все уже есть сейчас, нужно только это увидеть'. И это видение также имеет религиозное преломление, воплощенное, например, Вл.Соловьевым.     

Посмотрим теперь на две группы, составленные каждая тремя описаниями используемых свойств психики из, соответственно, левой и правой колонки. Оказывается возможным предположить, что каждая из колонок опирается на некоторую онтологию индивидуального человеческого существования. Что же в индивидуальном существовании может быть рассмотрено в качестве некоторой 'онтологии', задающей саму возможность быть всему, что есть еще в человеческой жизни? В таком качестве может рассматриваться опыт младенчества. Наличие такого опыта объединяет всех людей, но его содержание оказывается всякий раз решающим различительным моментом. За левой колонкой стоит опыт физической отдельности младенца от всего его окружающего, а за правой - опыт эмоциональной связанности младенца с матерью! Мы можем достроить внизу нашей таблицы две обобщающие рубрики, и она приобретает такой вид:

Критерии достоверности е\н знания Рамочные условия достоверности терапевтического знания
1. Исходное определение: Достоверно то знание, которое позволяет повторно получить один и тот же результат Соответствующий опыт интроспекции: -при размышлении об объекте и объект, и субъект не меняются , поэтому весь ход рассуждения можно повторить еще раз) Соответствующее свойство психики: Объективция объекта стабилизирует, фиксирует, 'собирает' 'Я' 1.Итоговое определение: При использовании знания субъект сам должен оказываться в поле своего зрения Соответствующий опыт интроспекции: -попробовав 'поставить себя на место Другого', субъект сам меняется, и уже иначе Соответствующее свойство психики: Субъективация Другого трансцендирует 'Я' субъекта
2.Исходное определение: Достоверно то знание, которое позволяет предсказывать ход эксперимента Соответствующий опыт интроспекции: -чем однозначнее представление о себе сейчас, тем достовернее можно знать, каким будеш в следующий момент Соответствующее свойство психики: От рассмотрения явления можно перейти к рассмотрению его будущих следствий 3.Исходное определение: Достоверно то знание, в отношении которого нельзя доказать истинность противоположного утверждения Соответствующий опыт интроспекции: Размышление об одном предмете требует отвлечения от других предметов Соответствующее свойство психики: Предмет может рассматриваться в опоре на опыт самопонимания 2.Итоговое определение: Знание есть описание предмета внутри более широкого, чем ранее, контекста Соответствующий опыт интроспекции: Спонанное изменение настроения позволяет увидеть те же вещи в совершенно ином свете Соответствующее свойство психики: От рассмотрения явления можно перейти к рассмотрению всего контекста в целом, включающего и это явление 3.Итоговое определение: Знание должно позволять не терять из виду существования противоположных точек зрения Соответствующий опыт интроспекции: При размышлении об одном предмете в сознании актуализируются и другие темы Соответствующее свойство психики: Предмет может рассматриваться в опоре на опыт понимания мира
ОНТОЛОГИЯ ИНДИВИДУАЛЬНОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ:Опыт физической отдельности младенца ОНТОЛОГИЯ ИНДИВИДУАЛЬНОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ:Опыт эмоциональной связи младенца с матерью

    Ключевым моментом данного анализа теперь оказываются именно последние рубрики колонок. Видимо, можно согласиться с Де Мозом <6> в его понимании истории: история есть совокупность следствий того явления, что в обществах последовательно меняется отношение к детям, от отвержения ('отдаления от') к эмоциональной привязанности ('направленности на'). И на рубеже ХIХ-ХХ веков преобладающим в европейской культуре стало именно последнее, поддерживающее отношение. Соответственно, именно поэтому появился психоанализ - точнее, и те, с кем можно осуществлять психотерапию, и те, кто может ее осуществлять, и сам метод как определенное понимание вещей появились одновременно и являются разными следствиями описанного Де Мозом, явления. Собственно, психотерапевты - это те, кому больше повезло с родителями, и благодаря этому они могут осуществлять процедуры, называемые терапией. Терапевт работает в опоре на опыт 'соединяющих отношений' (но только - не 'сковывающих'!), поскольку он у него есть.Терапевты помогают тем, кому меньше повезло с родителями - чьи родители были более склонны дистанцироваться от своего ребенка. То, с чем мы имеем дело в наших клиентах - следствия 'отграничивающих' отношений. Собственно, терапевтические процедуры в любой системе терапии должны - каждый раз особым путем - решать две задачи: 1) деструкцию имеющегося у индивида опыта отдельности и 2) усиление опыта связанности.     

Как внешне проявляется это 'невезение раннего детского возраста'? В виде склонности человека - теперь, уже во взрослое время - к объективирующему мышлению. В данном случае речь об обыденном мышлении, и сегодня такое мышление есть проявление сознания уходящего типа. А рассвет этого предыдущего этапа и вылился в становление декартовской парадигмы в научном познании, в становлении той идеи, что 'Я' противопоставляет себя внешним объектам. Только потому, что таким было господствующее обыденное сознание, лучшие его представители создали научное мышление этой эпохи.     

Но ведь из этого следует, что становящемуся в наше время (но еще не ставшему) новому, поддерживающему связь со всем вокруг, а не противопоставляющему себя всему окружающему, сознанию должно соответствовать иное, не-декартовское, научное мышление и иная познавательная парадигма . Вот источником этой парадигмы и предстоит послужить психотерапии - эта парадигма просто воплощена в ней. И воплощена вместе с механизмом ее трансляции ведь, как показано выше, психотерапия может быть понята как процедура наработки и расширения опыта 'связанности с' и 'направленности на'.    

Мы выяснили, что, в отличие от критериев достоверности знания, принятых в 'природных' науках, представления о достоверности психотерапевтического знания не саморефлексивной, а коммуникативной природы. Достоверно такое знание, которое существует в связи с другим моим знанием, интеракциями, отношениями и действиями. Если же говорить более широко, то само знание в психотерапии имеет совершенно иной смысл, чем в дисциплинах е\н цикла. Знание тут - сторона длящегося действия, а не возможность действия в будущем. В отношении терапевтического знания мы поэтому должны задаваться не вопросом о его способности привести к действию, а вопросом о его связанности с текущим действием. Достоверное е\н знание - это такое, из существования которого следует,что действие может быть совершено. Достоверное терапевтическое знание свидетельствует о том, что действие есть сейчас, что происходящее достоверно, что оно именно таково, как мы считаем. Собственно, в объективистской парадигме познания нас должна интересовать достоверность знания. В терапевтической парадигме тот факт, что знание соответствует выявленным выше критериям - свидетельствует не о достоверности самого знания, а о достоверности того целого, стороной которого это знание является. Терапевтическое знание должно быть стороной действительно конструктивного целого - терапевтического действия.Как показано выше, есть некоторые основания предположить, что эти критерии достоверности опираются на опыт самого раннего детства: за ними обнаруживается схема отношений мать-младенец. А для младенца нет времени, и взаимодействие между ним и матерью ведет к расширению не временной, а пространственной перспективы! В ходе такого взаимодействия все большее вокруг оказывается предметом внимания и приобретает смысл.     

Таким образом, критерии достоверности терапевтического знания производны от модели обогащающего обоих участников межличностного взаимодействия.философии этому соответствует линия Ф.М.Достоевского , а не Р.Декарта.     

Теперь возможно вернуться к нашему исходному вопросу, оказывающемуся теперь частью рассмотренной выше, более широкой смысловой перспективы.Научное сообщество, как можно думать теперь, играет совершенно разную роль в науках е/н цикла и в психотерапии. В первом случае такое сообщество есть объединение людей для совместного поиска истины. Во втором оно создает своеобразное 'силовое поле', ориентирующее мысль терапевта-исследователя таким образом, что его действия в терапевтической ситуации становятся эффективными, позволяя оказывать необходимую поддержку клиенту и осуществлять познание специфических внутритерапевтических феноменов. Это решающее различие отразилось и в смысле, который имеет в первом и во втором случае совместное обсуждение профессиональных вопросов. Идеал естественнонаучного познания - научная дискуссия. Тут путем противопоставления аргументов выясняется истина, которая затем должна быть 'принята к исполнению' проигравшей стороной. Идея дискурса, в последние десятилетия во многом заменившая понятие дискуссии <18>,не является радикальным преодолением самой настроенности на выяснение объективной истины. Давая возможность перейти от обсуждения мнений к обсуждению тех предпосылок, которые лежат в основаниях того или иного мнения, своей целью дискурс также имеет приближение к истине. Лишь путь понимается теперь несколько иначе.     

Разговор двух участников терапевтической сессии - не дискуссия и не дискурс. Он имеет своей задачей создать возможность свободного самовоплощения в словах и отчасти действиях - непосредственного субъективного опыта, ситуацию перехода от застылости этого опыта, зафиксированности его в языковых формах типа генерализаций и гиперобобщений (В.Сатир) к его движению. Тут следует напомнить, что К.Роджерс описывал желательные - и возникающие в итоге успешной терапии - 'отношения' 'Я' и опыта как такие, когда 'Я' как бы уступает опыту инициативу, уходит в сторону со 'сцены', оставаясь увлеченным и испытывающим доверие к происходящему зрителем - а внутренний человеческий опыт проявляет себя вовне, и это имеет вид человеческого действия. Но ведь этот взгляд 'со стороны' на самопроявление себя - вовне, в действии - внутреннего субъективного опыта, о котором говорил Роджерс, требует места, где могло бы находиться разотождествляющее себя с опытом 'Я'. Теперь для нас возможно предположить, что это место - пространство социального, пространство межличностных связей и отношений.     

Являясь глубоко вторичным по отношению к познанию внутри самой терапии <13>;<16>, познание в ходе внутриконфессиональных и межконфессиональных обсуждений специфических психотерапевтичских феноменов лишь тогда отвечает своему предмету, когда является воплощением собственно терапевтического опыта участников. В данном случае имеется в виду воплощение терапевтического опыта в процедуре взаимодействия (диалога) и в понимании его целей - а не только лишь в содержании обсуждаемых тем. Тут диалог внутри профессионального сообщества - как и разговор внутри терапевтической сессии - также призван не приближать к истине - а быть ситуацией, альтернативной статике, ригидности и 'законсервированности' понимания вещей. Тут возникает возможность изменения и развития взглядов каждого из участников, но критерием успешности этой трансформации служит не продвижение к общему (даже и в смысле - 'конвенциональному'), а углубление своего. Диалог в терапевтической ситуации и диалог, который ведет этот же терапевт с коллегами (являющийся по-сути паратерапевтической ситуацией) связаны между собой полевыми - воспользуемся тут термином Курта Левина - связями. И познание в терапии мы опознаем как то, что получено внутри самой включенности в конфессиональный и межконфессиональный диалог.     Итак, мы обнаружили, что психотерапия врачует разрывы и искажения внутрииндивидуального пространства пропозициональных отношений в опоре на проявлением которой они, собственно, и являются. Находя ориентиры не в опыте опоры сознания на самое себя в ходе саморефлексии, а в опыте опоры сознания на связи и отношения, составляющие пространство межличностного взаимодействия, психотерапия самим своим существованием дает ответ на вопрос о том, что же является центральным, ядерным феноменом во всем многообразии форм такого взаимодействия. В центре мы обнаруживаем ситуацию контакта каждого из участников взаимодействия со своим профессиональным и личностным опытом, происходящее в момент открытости субъекта чужому - личностному и профессиональному - опыту, в момент сосредоточения на этом чужом опыте, в стремлении увидеть вещи глазами клиента <11>. Наиболее чистой реализацией такой возможности является собственно терапевтическая ситуация. А конкретные формы, принципы, темы взаимодействия, отличающие одну психотерапевтическую конфессию от другой - предстают тогда как различные способы создать пространство для этого основного и общего для всех психотерапий процесса, обязательной стороной которого является 'получение познания из опыта'<4>. Границами, или рамочными условиями, самой возможности знания в психотерапии быть достоверным оказывается тогда то, является ли это знание стороной ситуации открытости терапевта к своему опыту и опыту клиента - с одной стороны, и ситуации включенности терапевта в паратерапевтический диалог с коллегами по профессии - с другой .     

Называемые в <5> В.Датлером и У.Фельт условия признания конкретной специальности со стороны общенаучного сообщества: 1)наличие логичного и понятного построения знания; 2) существование коммуникативных структур взаимодействия специалистов между собой; 3) сложившиеся формы социализации, тут понимаемой в смысле обучения приходящих в профессию людей и 4) историческая реконструкция становления данной специальности, осуществленная ее представителями во взгляде 'назад', при взгляде 'из' нынешнего самопонимания данной специальностью себя самой - оказываются едиными и для наук естественного цикла, и для психотерапии. Но при переходе к сравнению критериев достоверности знания (относящихся в приведенном перечислении к пункту 1)) мы обнаруживаем радикальные отличия. Знание, воспринимаемое в итоге и в внутри психотерапевтического сообщества, и вне его как 'логичное и понятно построенное', строится в психотерапии совершенно иным, особенным образом, и касается совершенно особенного предмета. Предмет этот - терапевтическая ситуация <2> в ее способности разворачивать и выстраивать вокруг себя, в качестве контекста, ситуацию жизненной, профессиональной и какой угодно 'частной' успешности клиента за пределами терапевтической сессии. Сама способность организовать высказывание на тему терапевтического опыта логичным и понятным образом предстает теперь как сторона открытости опыта субъекта другому, новому и чужому опыту, и в частности - опыту создания 'логических' построений.Знание, полученное терапевтом-исследователем во внутритерапевтической ситуации, затем оказывается логичным и доступным пониманию потому, что размышление о произошедшем внутри сессии в категориях логики для терапевта есть такое же проявление явления возникновения вокруг внутритерапевтического познания составленного 'иным' контекста; в данном случае 'иным' тут выступает практика логически выстроенного рассуждения о предмете.     

В завершение настоящего рассмотрения оказывается возможным сделать определенное уточнение предложенного Бухманом и Шлегелем <2> понимания смысла процедур, способных привести к получению достоверного психотерапевтического знания. Эти авторы строят свою концепцию критериев достоверности на идее как можно более тесной опоры теоретической рефлексии на непосредственную терапевтическую практику. Собственно, ими предложено обоснование неразрывности исследования и практики в психотерапии. На основании вышеизложенного представляется возможным утверждать, что соответствующее знание будет достоверным не столько потому, что оно в основе своей имеет терапевтический опыт, развито из него и понимается как целиком, по отношению к нему, вторичное. А, более, потому, что оно функционирует в качестве стороны терапевтического опыта, составленного внутритерапевтической ситуацией и ситуацией диалога внутри профессионального сообщества, который приводит, в том числе, к возникновению рационально организованных представлений - но не имеет это своей целью.

ЛІТЕРАТУРА.

1. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского - М, Сов.Россия,1979.

2. Бухман Р., Шлегель М., Феттер Й. Самостiнiсть психотерапii у науцi i практицi // Психотерапiя - нова наука про людину. - Springer Wien New York; Львiв: IНВП 'Електрон', 1998. - 391с. - С.85-138

3. Ван Дойрцен-Смiт Е., Смiт Д. Чи э психотерапiя самостiйной науковой дисциплiною? // Психотерапiя - нова наука про людину. - Springer Wien New York; Львiв: IНВП 'Електрон', 1998. - 391с. - С.26-54.

4. Вольфрам Е.-М. Феноменологiчне дослiдження психотерапii: метод одерання пiзнання з досвiду// Психотерапiя - нова наука про людину. - Springer Wien New York; Львiв: IНВП 'Електрон', 1998. - 391с. - С.353-372.

5.Датлер В., Фельт У. Психотерапія - самостійна дисципліна? // Психотерапiя - нова наука про людину. - Springer Wien New York; Львiв: IНВП 'Електрон', 1998. - 391с. - С. 54-84

6. Де Моз. Психоистория - 2001г.

7. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. - М, Прогресс, 1990 - 365с.

8. Поппер К. Логика и рост научного знания. - М.,1983.

9. Прiц А., Тойфельгарт Г. Психотерапiя - наука про суб`эктивне// Психотерапiя - нова наука про людину. - Springer Wien New York; Львiв: IНВП 'Електрон', 1998. - 391с. - С.7-26.

10.Роджерс К. Клиентоцентрированная терапия. - 'Рефл-бук', ВАКЛЕР. - 1997. - 317с.

11. Роджерс К. Становление человека. - М.: Прогресс, Универс. - 1994. - 479с.

12. Светашев С.С. 'Действующее начало', проявляющее себя во всякой терапии, лежит за ее пределами// Форум психiатрii i психотерапii. - Т.З - Львiв, 2001.

13. Светашев С.С. Личность психотерапевта на грани внешнего и внутреннего мира// Личность психотерапевта в психотерапевтическом поле. - Тернополь, 2000.

14. Светашев С.С. О возможной парадигме историко-философского исследования//Философия и социология в контексте современной культуры. - Днепропетровск: ДДУ, 1996.

15.Светашев С.С Отношения - самое главное, но заниматься нужно другим//Отношения в психотерапевтическом процессе. - Винница:Континент-Прим, 2000.

16. Светашев С.С. Розумiння як спiльний елемент всiх психотерапевтичних пiдходiв// Форум психiатрii i психотерапii. - Т.2 - Львiв, 2000.

17. Фуко М. Герменевтика субъекта// Социо-Логос. Социология, Антропология, Метафизика. Вып.1. - М.:Прогресс,1991. - 475с. - С.284-315.

18. Хабермас Ю. Познание и интерес // Философские науки. - 1990. - № 1.

19. Табачковский В.Г. Критика идеалистических интерпретаций практики. - К.: Наукова Думка. - 1976. - 264с.

20. Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М.,ИПЛ,1991. - 527с.